В этой статье я хочу продолжить изложение моих размышлений о биологических основах разных видов любви (см. «Биологические основы любви: любовь — физиологически обусловленное безумие«, «Биологические основы любви: наркотик материнской любви«, «Близость между матерью и ребенком и ее влияние на представления о половой любви«).
Эта статья посвящена детской любви к родителям.
Ребенок рождается очень беспомощным. И он погибнет, если кто-то не начнет заботиться о нем. Как правило, о ребенке заботятся родители и самые близкие родственники: мама, папа, бабушки, дедушки и прочие. Но это могут быть и другие люди. У ребенка возникает чувство связи с людьми, без которых он буквально не может жить. Это так называемая детская любовь.
По моему мнению, детская любовь биологически обусловлена, запрограммирована природой. Она возникает у ребенка автоматически, помимо его воли. Природа не дала ребенку возможность и право выбирать, любить или не любить тех людей, без которых он не может жить. По крайней мере до тех пор, пока он не сможет жить полностью самостоятельно.
Специфическими чертами детской любви является: 1) ожидание, что тот, кого любишь будет заботиться и обеспечивать безопасность; 2) чувство беспомощности и зависимости от от объекта любви; 3) чувство фатальной привязанности к объекту любви.
Как и другие виды любви, о которых мы уже писали, детская любовь, по моему предположению, обеспечивается биохимически, и есть какое-то вещество, которое условно можно назвать «наркотиком детской любви».
При этом я предполагаю, что он очень похож, химически и под воздействию на «наркотик материнской любви». Который, кстати, тоже попадает в организм младенца с материнским молоком и стабилизирует его состояние до момента начала синтеза «наркотика детской любви». Т.е., как минимум на протяжении первых 2-3 недель после рождения, т.е. до возникновения т.н. комплекса оживления».
Как и материнский, так и детский «наркотики» связаны с когнитивными процессами фиксации на объекте любви. Материнский «наркотик» сильнее всего выделяется при виде именно своего ребенка или мысли о нем. Но способен выделяться и на других детей, особенно явно беспомощных и остро нуждающихся в заботе.
Детский «наркотик» действует похожим образом. Самая первая фиксация на объекте проявляется в т.н. «комплексе оживления». Правда, считается, что он сначала «запускается» при виде любого предмета или человека. Позже ребенок явно выделяет своих, особенно маму, среди других людей.
Таким образом оба «наркотика» помогают маме выделить своего ребенка из группы других детей, а ребенку выделить маму (родителей) среди других людей. Это создает между ними особый вид любовной связи, с помощью которой безопасность ребенка резко повышается.
В процессе «оживления» младенец явно переживает позитивные эмоции. Само собой, что этот процесс должен как-то обеспечиваться биохимически. Поэтому я предполагаю, что период действия «комплекса оживления» (с 3-х недель до 4-х месяцев) — это период становления в организме ребенка полноценного синтеза «наркотика детской любви», который должен полностью заменить «наркотик материнский любви» к моменту прекращения кормления грудью.
Самая главная задача «наркотика детской любви — стабилизировать физиологическое и психологическое состояние ребенка, особенно в стрессовых ситуациях. Ребенок автоматически ожидает, что его защитят родители. Поэтому родительская агрессия, особенно в раннем возрасте, создает в душе ребенка мучительный внутренний конфликт: ему нужна помощь, которую он ждет от родителей, но именно родители сейчас стали агрессорами. Т.е. помощи ребенку в такой ситуации ждать вообще не откуда. И это очень тяжело и травматично.
Ожидание защиты от родителей — это очень мощное и архаичное чувство, которое сохраняется всю жизнь и проявляется в самых неожиданных форматах. Есть свидетельства, что даже очень брутальные мужчины, погибая, могут кричать или шептать слово «мамочка»…
В раннем возрасте «наркотик детской любви» выделяется в ответ на реальное присутствие родителей, особенно мамы. Позже будет достаточно актуализации образа родителей в сознании.
Видимо «наркотик детской любви» в детстве, особенно раннем, выделяется небольшими порциями, которые обеспечивают какое-то небольшое время стабильного состояния ребенка. И через какое-то время ему нужна новая порция. Часто бывает, что родитель в это время по какой-то причине отсутствует. Например, мама решила сбегать в магазин за продуктами, пока ребенок спокойно играется и, казалось бы, не заметит её кратковременного отсутствия.
Когда ребенок обнаружит отсутствие мамы, у него автоматически возникает состояние «потери родителей». Ребенок сначала начинает беспокоиться, искать родителей, а потом запускается древний механизм истерического «призыва» родителей. В древние времена этот механизм помогал спасти жизнь ребенка, которого могли случайно потеряли во время передвижения стаи.
Сейчас, когда опасностей явно меньше, этот «истерический призыв» уже не так актуален и возможно приносит больше вреда, чем пользы. Но он все-таки нужен. Так в детских переживаниях наших клиентов периодически встречаются случаи, когда ребенка реально теряли где-то на улице, на отдыхе и т.п.
Нужно отметить, что истерический «призыв» родителей мощно «отпечатывается» в душе ребенка и может влиять на протяжении многих лет после. Нам приходилось несколько раз проводить терапию такого «отпечатка». На нее также обращал особое внимание Б.Хеллингер. Он называл эту динамику «прерванное движение любви». Разумеется, детской любви.
В процессе взросления ребенка количество «наркотика детской любви» уменьшается. И в период полового созревания его синтез может, по моему предположению, снизиться до фиксированного на всю взрослую жизнь минимума или даже прекратиться вообще. Дальше уже нет нужды связывать людей с родителями биохимически.
Вероятно, на смену синтеза «наркотика детской любви» приходит синтез «наркотика половой любви». И вполне, по моему мнению, возможно, что как вещества, так и воспринимающие их элементы нервной системы почти одинаковые или очень похожие. По крайней мере у женщин. Ведь у них впоследствии начнется синтез «наркотика материнской любви».
Возможно, что и мужчин при появлении ребенка заново запускается синтез «наркотика детской любви», только уже, как бы в «противоположном» направлении: как любовь отца к ребенку.
Вероятно, что у разных психотипов мужчин этот процесс имеет разную интенсивность, так как не все мужчины испытывают острую любовь к своим детям, особенно маленьким. Возможно это происходит из-за «конфликта» «наркотика половой любви» (сексуального влечения) и «наркотика отцовской и материнской любви». По крайней мере мы несколько раз сталкивались с случаями, когда у любящих отцов с самого момента рождения детей резко снижалось половое влечение к своим женам, матерям этих детей. А снижение влечения мамы с младенцем к своему мужу, отцу ребенка — общеизвестный факт.
Поэтому можно предположить некую обратную связь: чем больше «наркотика половой любви», тем меньше «наркотика отцовской и даже материнской любви», и наоборот. По крайней мере такая версия многое объясняла бы в поведении обоих супругов после рождения ребенка.
Конечно, дети и после полового созревания продолжают любить своих родителей, но:
1) явно не так остро нуждаются в их непосредственном присутствии;
2) должны и способны пережить смерть своих родителей;
3) любят родителей уже больше душевно, на основе образов, чем биохимически, инстинктивно.
Культурно-эмоциональная, личностная составляющая детской любви к родителям — это отдельная большая тема, которую я планирую у будущем рассмотреть отдельно. В ней отдельным элементом сохраняться память о периоде, когда любовь к родителям поддерживалась и обуславливалась биохимически. Впоследствии эта память становится проблемой. Так, многие клиенты удивляются и не понимают, как можно было любить маму, которая регулярна избивала, обзывала, унижала и прочее. Возникает феномен самотравмирования воспоминаниями о детстве.
Думаю, что людям с такой памятью о своем детстве было бы гораздо проще представлять, что эта слепая детская любовь порождалась биохимически, непроизвольно и является остатком наших древних инстинктов, т.е. «гнездится не в личности, их «Я», а в безличностном «Оно».
